Туры в Прагу

      I. ЧУМА В ЕВРЕЙСКОМ ГОРОДЕ




     Смеркалось.  Старики ослабели от голода,  потому что за два дня едва ли
съели по  ломтику хлеба. Времена  для забавников наступили  скверные. С того
дня, когда на  невинных детей  обрушился гнев  Божий, не было более свадеб и
радостных праздников в еврейском городе.
     Один из приятелей, старый Коппель-Медведь, уже  с неделю назад  отнес к
ростовщику  Маркусу Копршивому  косматый мех,  в котором он, подражая дикому
зверю, выделывал забавные  прыжки. Другой, Екеле-дурачок, заложил серебряные
бубенчики  со  своего  колпака.  Теперь  у них  не  осталось  ничего,  кроме
залатанной  одежды  да худых  башмаков.  Правда,  у  Екеле  еще была  старая
надтреснутая скрипка, за которую ростовщик ничего не хотел давать.
     Они шли  медленно, так как еще не вполне стемнело, а  им  не  хотелось,
чтобы  их кто-нибудь увидел,  когда  они войдут  на кладбище. Много лет  они
честно зарабатывали свой будничный  хлеб  и субботнее угощение,  а теперь им
предстояло под покровом ночи, таясь от людей, искать  между могильных камней
медные пфенниги, которые благочестивые посетители  кладбища иногда оставляли
нищим вместе с крошками для голубей.
     Когда они вышли на концевой перекресток Белелесгассе и увидели слева от
себя стену кладбища,  Екеле-дурачок остановился  и указал на дверь починщика
обуви Герсона Халеля.
     -- Наверно, Блюмочка у сапожника еще не спит, -- сказал он. -- Я сыграю
ей  песенку: "Мне сегодня шесть  лет, и так радостно мне". И  она  выйдет на
улицу и потанцует перед нами!
     Коппель-Медведь  очнулся  от  своих  грез   о  теплом  реповом  супе  с
маленькими кусочками мяса.
     -- Вот дурак! -- буркнул он. -- Если даже придет  Мессия и исцелит всех
больных, ты все равно останешься дурнем. Что мне до сапожниковой Блюмочки? И
что мне до ее танца? Я болен от голода, и скоро меня уже не  будут слушаться
руки и ноги.